Неточные совпадения
Программа нынешнего обеда ему очень понравилась: будут окуни живые, спаржа и la pièce de résistance [главное блюдо] — чудесный, но
простой ростбиф и сообразные вины: это из
еды и питья.
Прежде
ехать куда-нибудь в бальном платье для меня было
простое удовольствие, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко.
— Он в тарантасе
поедет, — перебил вполголоса Аркадий. — Ты с ним, пожалуйста, не церемонься. Он чудесный малый, такой
простой — ты увидишь.
Пока Ермолай ходил за «
простым» человеком, мне пришло в голову: не лучше ли мне самому съездить в Тулу? Во-первых, я, наученный опытом, плохо надеялся на Ермолая; я послал его однажды в город за покупками, он обещался исполнить все мои поручения в течение одного дня — и пропадал целую неделю, пропил все деньги и вернулся пеший, — а
поехал на беговых дрожках. Во-вторых, у меня был в Туле барышник знакомый; я мог купить у него лошадь на место охромевшего коренника.
Одну большую лодку тащили на буксире двадцать небольших с фонарями; шествие сопровождалось неистовыми криками; лодки шли с островов к городу; наши, К. Н. Посьет и Н. Назимов (бывший у нас),
поехали на двух шлюпках к корвету, в проход; в шлюпку Посьета пустили поленом, а в Назимова хотели плеснуть водой, да не попали — грубая выходка
простого народа!
Я не
поехал, надеясь, что успею: мы здесь
простоим еще с месяц.
— Как по-своему? Я верю, как баба самая
простая, — сказала она улыбаясь. — А в-третьих, — продолжала она, — я завтра
еду в французский театр…
Там, слышишь, на какой-нибудь новооткрытой дороге столкнулись или провалились на мосту вагоны; там, пишут, чуть не зазимовал поезд среди снежного поля:
поехали на несколько часов, а пять дней
простояли в снегу.
Галактион сдержал слово и через полчаса вернулся в
простой крестьянской телеге. Это было уже величайшее счастье. Пани Стабровскую, Дидю и мисс Дудль усадили кое-как, а Стабровский поместился на облучке кучером. Галактион указал, по какому направлению им
ехать к пароходу. Через час телега подъезжала уже к Ключевой, с парохода подавали лодку.
—
Ехавши сюда, ночевала я в одном селе — забыла, как оно называется. Разговорилась с хозяевами — люди они
простые, хорошие. Зашла у нас речь про ваши Луповицы. И они говорили, правду иль нет, этого я уж не знаю, будто здешние господа какую-то особую веру в тайне содержат.
Нельзя же Параше без дорогих нарядов — не
простая девица в скиты
едет, — одна-единственная дочка Патапа Максимыча.
Кроме нескольких дней
простоя в этих деревнях, мы
ехали с лишком восемь дней.
Вид тихой обители внес в его измученную душу какое-то успокоение. Иван Павлович набожно, истово перекрестился. Лицо его просияло. Еще несколько минут
простоял он в тихой, теплой молитве перед иконою и уже твердой походкой отправился назад. Сев в сани первого попавшегося ему извозчика, он велел ему
ехать на Мясницкую.
Павел дал шпоры своей лошади и
поехал. Вся жизнь, которую он видел в стану, показалась ему, с одной стороны, какою-то
простою, а с другой — тяжелою, безобразною и исковерканною, точно кривулина какая.
Самое большое, чем он мог быть в этом отношении, это — пантеистом, но возвращение его в деревню, постоянное присутствие при том, как старик отец по целым почти ночам
простаивал перед иконами, постоянное наблюдение над тем, как крестьянские и дворовые старушки с каким-то восторгом бегут к приходу помолиться, — все это, если не раскрыло в нем религиозного чувства, то, по крайней мере, опять возбудило в нем охоту к этому чувству; и в первое же воскресенье, когда отец
поехал к приходу, он решился съездить с ним и помолиться там посреди этого
простого народа.
— Что делать? А вот сперва выпить хорошего вина, а потом оно и покажет, что делать… А дело-то
простое. Сейчас
едем ко мне на хутор: там у меня такой третьегодняшний самодав — пальчики оближешь! Да и старые вина есть первосортные, — отец сам давит… Вот уж выморозки так выморозки — ум проглотишь! Ни у Соколова, ни у Меркуловского ничего подобного!
Дорога уже испортилась; черная, исковерканная полоса ее безобразным горбом выступает из осевшего по сторонам снега; лошади беспрестанно преступаются, и потому вы волею-неволею должны
ехать шагом; сверх того, местами попадаются так называемые зажоры, которые могут заставить вас
простоять на месте часов шесть и более, покуда собьют окольный народ, и с помощью его ваша кибитка будет перевезена или, правильнее, перенесена на руках по ту сторону колодца, образовавшегося посреди дороги.
Из Одинцова
поехал в Каменку. Там хозяйничал мамин брат, дядя Саша, а в отдельном флигеле жила бывшая владелица имения, „баба-Настя“ — сестра бабушки, моя крестная мать, добрая и
простая старушка с умными глазами. Тут-то уж, конечно, можно и нужно было расцеловаться с нею по-хорошему. Но я обжегся на молоке, губы еще были в пузырях. И я поздоровался с нею — за руку! Пожал руку. Видел ее огорченные и удивленные глаза и понял, что опять сделал глупость.
Но одно, по-видимому, весьма
простое обстоятельство смутило и стало тревожить Александру Ивановну. Вскоре по возвращении ее от Бодростиных Иван Демьянович получил из Петербурга письмо, которого, разумеется, никому не показал, но сказал, что это пишет ему какой-то его старый друг Семен Семенович Ворошилов, который будто бы
едет сюда в их губернию, чтобы купить здесь себе на старость лет небольшое именьице на деньги, собранные от тяжких и честных трудов своей жизни.
Уже с девяти часов начали подходить из Кронштадта шлюпки с провожавшими, и в десять часов показался дымок парохода, шедшего из Петербурга. Вот ближе, ближе — и с корвета
простыми глазами можно было увидать пестреющие яркие пятна дамских туалетов и темные костюмы мужчин. Глаза моряков впились в пароход:
едут ли все те, которые обещали?
И вот он
едет к ним,
простой и робкий лозищанин…
Такое же впечатление производили и нарядные чиновники и офицеры, рассыпанные по платформе и зале 1-го класса. У стола, уставленного бутылками, в своем полувоенном мундире сидел губернатор, начальник всей экспедиции, и ел что-то и спокойно разговаривал о погоде с встретившимися знакомыми, как будто дело, на которое он
ехал, было такое
простое и обыкновенное, что оно не могло нарушить его спокойствия и интереса к перемене погоды.
Горе Николая Афанасьевича не знало меры и пределов. Совсем не так он думал возвращаться, как довелось, и зато он теперь
ехал, все вертясь в своих соображениях на одном и том же предмете, и вдруг его посетила мысль, —
простая, ясная, спасительная и блестящая мысль, какие редко ниспосылаются и обыкновенно приходят вдруг, — именно как бы откуда-то свыше, а не из нас самих.
Воспитанная на деревенском воздухе, в
простых и грубых трудах, Марта считала обильную и сытую
еду одним из главных условий людского благополучия.
«
Ехать к Станицыной?» — мелькнуло у него. Он вышел на крыльцо и глядел на обширный двор. Кучер еще не заметил его и не подавал. Так
простоял он минуты две…
Палтусов
простоял еше минут с пять. Жандармы ругались с кучерами линеек. Кареты
поехали вереницей. Купцы рассаживались в крытые дрожки. Певчие, артельщики, похоронные старухи и всякий сброд чуть не дрались, влезая в линейки; народ шлепал по грязи… Начало опять моросить.
Обед прошел очень оживленно. Александр Васильевич шутил и смеялся. Он, между прочим, рассказал, что недавно
ехал в
простой телеге по узким финляндским дорогам и не успел своротить, как встретившийся с ним курьер ударил его плетью. Ехавший с ним адъютант хотел было закричать, что это
едет граф, но он, Александр Васильевич, зажал ему рот.
Впереди
ехал отряд гусар, а за ним на
простых роспусках везли Дарью Николаевну Салтыкову, по сторонам которой сидели гренадеры с саблями наголо.
Ехали с нами еще аптекарь, священник, два зауряд-чиновника и четыре сестры милосердия. Сестры были
простые, мало интеллигентные девушки. Они говорили «колидор», «милосливый государь», обиженно дулись на наши невинные шутки и сконфуженно смеялись на двусмысленные шутки главного врача и смотрителя.
Настасья Петровна была четвертая сестра их госпиталя, смирная и
простая девушка, взятая из общины Красного Креста. Она осталась дежурить, а Зинаида Аркадьевна
поехала с Султановым и Новицкою на ужин к корпусному командиру.
Петр Иннокентьевич подходил к окну своего кабинета, из которого видна была проселочная дорога, и подолгу
простаивал около него, ожидая возвращения земского заседателя. Но тот не
ехал.
Поезд наконец тронулся. Теркин прислонил голову к спинке дивана и прикрыл глаза рукой… Он опять силился уйти от смерти Калерии к тому, за чем он
ехал к Троице. Ему хотелось чувствовать себя таким же богомольцем, как весь ехавший с ним
простой народ. Неужели он не наживет его веры, самой детской, с суеверием, коли нужно — с изуверством?
Но мать мою ничто удержать не могло; она выехала тот же день в Казань с своей Парашей и молодым мужем ее Федором;
ехала день и ночь на переменных крестьянских, неподкованных лошадях, в
простых крестьянских санях в одну лошадь; всех саней было четверо: в трех сидело по одному человеку без всякой поклажи, которая вся помещалась на четвертых санях.
Моими подмостками будет земля, а ближайшей сценой Рим, куда я
еду, этот Вечный город, как его здесь называют с глубоким пониманием вечности и других
простых вещей.
Николя начал ломать себе голову, какой бы это такой
простой костюм изобресть; не в цирюльню же
ехать и взять там себе какую-нибудь мерзость.
Вспомнив про многое и сообразив, Ольга Ивановна одевалась и в сильном волнении
ехала в мастерскую к Рябовскому. Она заставала его веселым и восхищенным своею в самом деле великолепною картиной; он прыгал, дурачился и на серьезные вопросы отвечал шутками. Ольга Ивановна ревновала Рябовского к картине и ненавидела ее, но из вежливости
простаивала перед картиной молча минут пять и, вздохнув, как вздыхают перед святыней, говорила тихо...
— Не забудь сделать что-нибудь для обеспечения Прасковьи и детей ее, — сказала Настасья Александровна сыну, когда тот собрался
ехать в имение дяди. — Остались без куска хлеба.
Простая женщина, а между тем сколько в ней благородства, честной энергии! Будешь там, все узнаешь подробно и оценишь ее.
Виктор Аркадьевич
простоял несколько времени недвижимо, опустив голову на грудь, как бы в каком-то оцепенении, затем повернул направо, к Неве, в сторону, противоположную той, куда
поехала карета графа.
Дулебов. А кто виноват? Чтобы брать большие бенефисы, нужно знакомство хорошее, нужно уметь его выбрать, уметь обходиться… Я могу вам назвать лиц десять, которых нужно привлечь на свою сторону; вот и великолепные бенефисы будут: и призы, и подарки. Это дело
простое, давно всем известное. Нужно принимать у себя порядочных людей… А где же тут! Что это такое? Кто сюда
поедет?
Я взглянул на Наташу: она была там!.. Заклятая Лощина — это глухая трущоба, которая, говорят, кишит волками; ее и днем стараются обходить подальше. А эта девчурка
едет туда одна ранним утром, так себе, для прогулки!.. Не знаю, настроение ли было такое, но в эту минуту меня все привлекало в Наташе: и ее свободная, красивая посадка на лошади, и сиявшее счастьем смущенное лицо, и вся, вся она, такая славная и
простая.
Из Усторожья под вечер выезжала
простая крестьянская телега, в которой
ехал Арефа с дочерью Охоней по монастырской дороге. Лошадь и телегу они должны были сдать в монастырь.
Катя сказала свою фамилию, прибавила, что
едет из института в Холодню к отцу своему, тамошнему соляному приставу, поклонилась приветливо незнакомцу и быстро поднялась на лестницу. Несколько минут
простоял он на одном месте, изумленный красотой своей спутницы, простотой ее манер и речи, и смотрел ей долго вслед, хотя она уже исчезла.
— А вы, право, погостили бы у нас? — говорил мне Гаврило Степаныч, когда мы прощались вечером. — Мухоедов пусть
едет, а вам в Пеньковке или здесь просматривать бумаги все равно… Право, оставайтесь? Мы вам отдадим переднюю избу, и живите себе: Епинет Петрович будет навещать нас, и заживем отлично. Мы с Сашей люди
простые, не помешаем вам.
Ехать надо было сто верст, и не иначе, как в
простой тележке, потому что в каком другом экипаже проехать совсем было невозможно.
— Ведь вот умный ты человек, а
простого дела не понимаешь. Протоны… Нешто он ему одному не платил? Чай, он, может, сколько тысячей верст
ехал, нигде не платил. На вот, ему одному подавай, велика птица!
Поехав в Москву из деревни, на станции съезжаюсь я с одним барином; слово за слово, вижу, что человек необыкновенно добродушный и даже
простой; с первого же слова начал мне рассказывать, что семейство свое он проводил в Москву, что у него жена, три дочери, из коих младшая красавица, которой двоюродная бабушка отдала в приданое подмосковную в триста душ, и знаешь что, mon cher, как узнал я после по разговорам, эта младшая красавица — именно моя грезовская головка!
На этот раз приказано мне было приехать на почтовых, в
простой ямской повозке; а главное, я должен был
ехать не в милое и дорогое мне, богатое водами, лугами, болотами и отдельными рощами Оренбургское Аксаково, а в скучное, безводное, кругом лесное, старое Симбирское Аксаково, где и дома порядочного не было.
Меня же обворовали, — у меня, благородного человека, кони покрадены, да и я же еще должен спешить
поехать и оправдываться противо
простого конокрада!
— Ох-хо-хо! — зевнул он и перекрестил при этом рот. — Господи-владыко, царица моя небесная!.. Кого еще бог дает, уж не почтмейстер ли?
Едет что-то шибко…
Простого пассажира этак не повезут…
«Ничего, ладно. Парень этот
простой, а сила в нем чудесная; и меня слушает — кругом пальца его оберну. И то сказать: я ведь в самом деле теперича на полгода
еду, а парня этого надо к делу приспособить. Без меня дело не обойдется».